книги: 2H Company / Феничев Михаил "Лирика" (кн.)
Цена: 4000 р. Издательство: Uberbau, 2026 Вес: 550 г.
Феномен Феничева — предисловие к сборнику Мы познакомились с Михаилом Феничевым в 2007 году, незадолго до премьеры рэп-балета «Ринг». В ту пору я приятельствовал с Павлом Гершензоном, который был «ученым евреем при губернаторе», генератором идей для худрука Мариинского балета Махара Вазиева. Хореографа «Ринга» — балетмейстера Алексея Мирошниченко — я тоже довольно хорошо знал. Кроме того, творчеством 2H Company был чрезвычайно увлечен мой друг Аркадий Ипполитов (1958–2023) — искусствовед, куратор и писатель, человек, слушавший преимущественно Монтеверди, Моцарта и Шумана; тем неожиданнее оказался проект, сочиненный им для музея Ахматовой к 120-летию поэта: Феничев, в сопровождении невидимых подельников-музыкантов читающий специально написанный текст в оконном проеме второго этажа Фонтанного дома. Толчком к странному сближению двух непересекающихся карассов стал второй альбом 2H Company «Дзен и искусство ухода за АК-47» (2007). Он радикально отличался от серийного российского рэпа, транслировавшего предельно мачистский образ того самого предсказанного Мережковским и ставшего реальностью Грядущего Хама. Лирический герой Феничева не имел с ним ничего общего. Неисправимый лузер, исполненный бесконечной самоиронии, он не противопоставляет себя мейнстриму, он просто существует в ином мире. Вроде бы ландшафт вполне знакомый: тоскливая городская окраина, «запашок больных теплотрасс», многоэтажки с обшарпанными подъездами. Вспомним населяющих этот ландшафт многочисленных лишенных самосознания персонажей отечественного кино и телесериалов 1990-х. Герой Феничева попадает в схожие критические ситуации, но рефлексирует как чувствительный интеллектуал. Более того, в текстах Феничева опознается множество культурных аллюзий, прямых и непрямых цитат. Один из важнейших источников его творчества — киберпанк. Сюрреальность самого фантастического толка обрушивается на канонический Петербург, искривляя его со страшной силой, меняя до неузнаваемости. Тем не менее петербуржцы и в этом кривом зеркале прозревают знакомые черты родного города. Но гибель того, что принято считать Петербургом и петербургской культурой, — еще не конец. За апокалипсисом следует постапокалипсис, и Феничева он как будто не пугает. Правда, иногда бодрая интонация принадлежит персонажу, который прошел добровольную лоботомию, и с тех пор у него все окей. Не будем забывать, что киберпанк тотально элегичен. Это сплошная меланхолия — вспомним «Призрак в доспехах» 1995 года. Вообще говоря, любовь к японскому аниме Феничев декларирует буквально с первых строчек первого альбома. Печального и трогательного Филипа Дика он тоже неоднократно упоминает. У Феничева встречаются и другие вполне постмодернистские референсы. Так, три сестры из альбома «Сказки для Кейто» (2016) Нина, Ира и Сёма (ненависть, ирония и смерть соответственно) — не только пришедшие на смену Вере, Надежде и Любви сущности, но и отсылка к чеховским трем сестрам. Странным образом этот брутально-изысканный мрак погружен в пучину народного языка, самосозидаемого франкенштейновского монстра с его неестественным порядком слов, нагнетанием родительных падежей, безответственным страдательным залогом, иными канцелярскими штампами. Феничевские неологизмы сопрягаются с языковыми клише неизвестным (пока) стиховедческой науке способом, поэтому сымитировать его стиль, наверное, невозможно. Поэт создал свой мир, но обжить, обустроить его, пожалуй, никто не отважится. О мелодике феничевского стиха по Эйхенбауму, о том, как соотносятся у него слово написанное и слово произнесенное, мне говорить сложно, у меня нет филологического образования. Конечно, Феничев интересен не только как поэт, но и как сказитель, рапсод, Master of Ceremonies. От этой его ипостаси я мысленно протягиваю линию к «Лунному Пьеро» (1912) Арнольда Шенберга — произведению, для которого автор изобрел особую технику вокализирования, Sprechgesang, нечто среднее между пением и декламацией. Шенберг записывал партию чтеца нотами, помечая их специальными значками, что выглядит довольно сложно, и за пределами академической традиции эта сложность никому не пригодилась. Другая линия ведет нас к родному русскому декадансу, ко времени зарождения и распространения жанра мелодекламации. Самым известным сочинением такого рода было произведение Аренского «Как хороши, как свежи были розы» (1903), написанное по канве стихотворения Тургенева. Музыка здесь вроде как в подчинении у стихов, но без нее не обойтись, подобно тому, как до 1927 года невозможно представить себе киносеанс без участия тапера. Осознанное интонирование, чтение нараспев, вокализация позднее стали важным элементом поэтической стратегии. Белла Ахмадулина говорила мне, что Высоцкий, безусловно, считал себя поэтом, но, отдавая себе отчет в том, что сугубо поэтического ресурса ему не хватает, взял в руки гитару и запел. Но разве авторское чтение самой Ахмадулиной, ее маньеристская, неотразимо привлекательная самоподача не были чем-то сходны со стратегией Высоцкого? Возможно, «гитарой» Феничева, но намного более искусной и значимой, стали его соратники-музыканты. Без Ильи Барамии, Александра Зайцева, Алексея Помигалова и других представить бытование стихов Феничева невозможно. То, что они делают, — не просто лубрикант, облегчающий слушателю встречу с феничевской жестокой правдой; музыка упорядочивает длинную поэтическую строку, фиксирует логические ударения, помогает разобраться в сумасшедшем синтаксисе, структурирует фирменное феничевское косноязычие, спрессовывая увесистые речевые блоки во вполне гармоничное целое. Мне кажется, поэзия Михаила Феничева — одно из самых терпких и непредсказуемых явлений эпохи Nobrow. Этот термин, означающий стирание границ между элитарной и массовой культурами, ввел в обиход Джон Сибрук. Феничев, будучи большим поэтом, рядится в одежды профанного искусства, но это не продуманная маркетинговая стратегия (она не в его характере), а результат органической способности улавливать дух времени. Название книги как минимум амбивалентно: с одной стороны, это действительно тексты песен, то, что называется по-английски lyrics; с другой — отсылка к античной лирике, непредставимой без музыкального сопровождения. Впрочем, литературные классификаторы, скорее всего, отнесут Феничева к смешанному жанру, к так называемой лироэпической (какое неуклюжее слово) поэзии, скрещенью лирики и эпоса. Но не традиционного эпоса, повествующего о славных деяниях прошлого. Анти-эпос Феничева про бесславное настоящее — это эпос-дистопия, устремленный в безрадостное будущее. Готовясь к написанию этого комментария, я читал феничевские рукописи во всей их домашней неприбранности, они еще не подверглись редакторской правке. Одновременно слушал альбомы, и слова видимые и слышимые не всегда совпадали — как будто вы внимаете черновику и чистовику одновременно. Эта книга должна стать чем-то вроде ютубовского видеоскрипта: это когда ты слушаешь музыку (как правило, классическую) и одновременно читаешь ее партитуру. Это пособие. Ничем, кроме безумия издателей, ее появление не объяснить. Так же как невозможно объяснить, почему предисловие попросили написать меня. Я в высшей степени симпатизирую автору. Но до такой степени чужак на поле, где Феничев играет свою изощренную хип-хоп игру, что могу говорить о нем только с точки зрения вечности. Леонид Десятников, композитор Рецензия Льва Оборина, Горький: В ранних трактатах Павла Пепперштейна упоминаются три жеста: полагающий жест, жест защиты и прощальный жест. Первый — «жест „креации“, с помощью которого автор (в порядке своего „богоподражания“) творит „миры“», второй — «жест, с помощью которого создатель дистанцируется от созданных „миров“, когда они становятся угрожающими», третий — «жест, адресованный „мирам“, теряющим свою актуальность». Безусловный петербуржец Михаил Феничев — не московский концептуалист, но в его галлюциногенно-фантастических текстах все три жеста явно ощутимы. Тексты Феничева для 2H Company и «Есть Есть Есть», на мой взгляд, лучшие в русскоязычном рэпе. Не самые изощренные технически, они берут фантазией, объемом перелопаченного материала. Если встраивать их в корпус современной русской поэзии, они оказываются связующим звеном между постмодернистскими интерпретациями «твердой» фантастики и киберпанка (в поэзии, вероятно, можно назвать Федора Сваровского, но с прозой тут связей больше — недаром одна из центральных вещей Феничева называется «Сорокин-трип») и современными вирд-текстами таких авторов, как Анна Гринка или Максим Дремов. Но не меньше связей здесь с поэзией классической — пусть эта связь травестийна. Довольно частая претензия к рок- и рэп-поэзии, она же демаркационная линия, состоит в том, что без музыкального сопровождения эти тексты не работают. «Без Ильи Барамии, Александра Зайцева, Алексея Помигалова и других представить бытование стихов Феничева невозможно», — пишет в предисловии композитор Леонид Десятников. Если бы это было так, не стоило бы публиковать книгу: поэтическая книга как раз выпускает текст на чистое поле без музыкальных помощников и тестирует его на тех оборотах восприятия, которые может предложить читатель. Технические провалы тут же становятся видны — хотя здесь и стоит вспомнить, что эти вещи создавались под читку, которая их скрадывает. Но напор фантастических образов таков, что огрехи превращаются в щепки, сносимые потоком (он же флоу). Одна из самых известных вещей Феничева, «Рэп больше не кал», вновь заставляет вспомнить о Сорокине — не только из-за буквализации скатологического образа, но и из-за той тотальности, конвейерной плотности, с какой текст ложится в литературу. Здесь есть прикладные вещи — большая рэп-экскурсия по Русскому музею, где Феничев приспосабливает свою манеру к пересказу биографий и описанию картин авангардистов. Есть и рэп-оперы со сквозным сюжетом — таков, например, альбом «Есть Есть Есть» «Сказки для Кейто», также развивающий мотив экскурсии. Но бо́льшая часть феничевских вещей — это законченные рассказы в стихах, пусть, написанные от первого лица, они и отвечают определению лирики. По большей части эти истории петербургские. Вайб самого города описывается формулой: «А почему себя здесь вечно чувствуют все на ветру? / А потому что в городе этом всех вертят на …!» Выясняется, что апокалиптическая сторона «петербургского текста» идеально монтируется и с киберпанком (здесь, например, живет Ингердроид), и с невротическим нарративом нынешней волны русской эмиграции. И то, и другое, и третье заинтересовано в герое-аутсайдере, в испытателе мира — то наивном, то злополучном; то недотепе, то трикстере; то докторе Ватсоне, то докторе Моро. У Феничева галерея аутсайдеров разнообразна: от человека, который, осознав свою смертность и омежность, обратился на курсы саморазвития и получил диагноз «латентный мудак», до потребителя канала «Никита Бесогон», верящего во вредоносность 5G и гендерной инклюзивности; здесь Феничев, кажется, отсылает к типажу обывателя-перед-телевизором, в чью шкуру постоянно влезал Пригов. Впрочем, это может быть и сигма-герой, способный до усрачки напугать галактического обывателя, и даже Сатана, которому на роду написано быть отщепенцем и не уметь даже как следует насладиться отпуском. У рэпа на русском есть отчетливое политическое измерение, феничевский не исключение. Политрефлексия, обильная уже в текстах 2010-х, в 2020-е выходит на пик, оставаясь внутри жанра киберфольклорной байки: Хардкор! Хотелось бы покачественнее фольклор. Хардкор! Но каково время, такой и в сказке лор. Хардкор! Запульсировал глубинно биточек. Хардкор! Из вмурованных в стены радиоточек. Хардкор! С пенсии снова вызван работяга. Хардкор! И загудел, начав морозить, Свияга. Хардкор! Забубнил, включившись, пузатый Садко: «Кто вам сказал, что тут когда-нибудь будет легко?» Хардкор! <…> Так применять хитро крестики изобрело начальство, чтоб с божьей помощью улучшить КПД разрыва людей на части. Пуск! И железная х.рлага красиво ушла высоко, но ее продолжение видим благодаря волшебству Садко. Вот на радаре вдруг замер траектории пунктир, не достигнув цели, значит, ракета перешла в иной мир. По небу летя, мгновенно аннигилировалась от удара о коровку божию, естественно, которая не пострадала. Меметика этого новейшего текста лежит на поверхности. В других вещах ее нужно выкапывать из памяти (легко ли вы вспомните, кто такой Аркадий Мамонтов?) или из контекстов, боковых по отношению и к поэзии, и к новостям. Так, в «Цикаде» мы наблюдаем сложный микс двух нарративов самосовершенствования: шпионского (отсылка — к криптографической городской легенде Cicada 3301) и монашеского, шаолиньского, опосредованного, скажем, фильмом «Убить Билла». В итоге получается на редкость нервное повествование про «успешный успех»: «Ну же, проснись! Цикада-цикада! / Личинкой быть хочешь всю жизнь? Цикада!» Феничев неизменно отлавливает рождение политики из духа социалочки. В мирах будущего от корпоративности и капитализма никуда не денешься: «На той неделе решился на полувековой кредит, /, а как же, иначе необустроенность, отчуждение обществом, и все — гепатит»; «Раньше хранил траекторию искусственный ум, но профсоюз настоял, чтоб наши пальчики / хоть чем-то заняты были». Пугающий — потому что реалистичный — вариант выхода из этого лабиринта нарисован в песне «Дзен и искусство ухода за АК-47», но есть и другие — там тоже весело и страшно. Разумеется, тексты Феничева насквозь аллюзивны не только в отношении сетевых и политических мемов. Они пронизаны литературностью — от замечательного «Филипа Дика» до новейшей «Органики», где «в голове у этого мужичка / медленно вянет органика» и мы сразу вспоминаем «Органчик» Салтыкова-Щедрина, к которому подходит и феничевская мантра: «Бог, смени на кремний белок!» Петербургский текст и здесь не дает о себе забыть: …из коридора на меня смотрит старуха в серой шали. Древний рефлекс с эффектом парализующего страха, природой выдуманный убеждать птиц-убийц, что ты окаменевшая деревяха, тут не сработал: ко мне шла не шагая, кто это? Дама пик, процентщица… Ой, горбоносая какая! Вспоминаю ее фото с урока литературы, ее стихи восхищенно вещала учитель…, но я не мог слушать — бабы, дуры, хихикали. И детали «трагедийного письма» ушли в тень трагедии, что, может во мне деталь какая-то девчонкам смешна. За этой встречей следует современный ремейк «Поэмы без героя», написанный от лица человека, который совсем не собирался попадать на бал мертвецов-декадентов. Но в таком броске в прошлое есть логика — обратная сторона оптимистической футурологии. Фантастика и пафос постоянно заземляются, иронически стопорятся, флоу же спорит с этим торможением. Несмотря на то что иногда Феничев, помня, что «ни один тиран с Земли, / услышав твои мелодии, / не решил уйти с поста», выдает вещи в духе галичевского «Прощания с гитарой», распрощаться с музыкой невозможно, она уводит все дальше. Может быть, поэтому он принял решение расположить тексты в обратном хронологическом порядке — от альбома «Алмазная вечеринка», выпущенного под обновленной маркой IIIH Company, до «Психохирургов», которым, ужас, уже 22 года. Мы движемся в будущее, в котором, по-хорошему, нечего ловить, так что почему бы не совершить долгую прогулку в обратную сторону. Как положено, с постмодернистским ироническим обыгрыванием — хотя Феничев понимает, что от иронии тоже часто хочется сбежать куда глаза глядят. Авторы:
|  Дополнительные изображения
| |||
|
Оставьте отзыв об издании
|
Рекомендации:
| ||||
